Неточные совпадения
Комната была, точно,
не без приятности: стены были выкрашены какой-то голубенькой краской вроде серенькой, четыре стула, одно кресло, стол, на котором лежала книжка с заложенною закладкою, о которой мы уже имели случай
упомянуть, несколько исписанных бумаг, но больше всего было табаку.
После таких похвальных, хотя несколько кратких биографий Чичиков увидел, что о других чиновниках нечего
упоминать, и вспомнил, что Собакевич
не любил ни о ком хорошо отзываться.
Затем писавшая
упоминала, что омочает слезами строки нежной матери, которая, протекло двадцать пять лет, как уже
не существует на свете; приглашали Чичикова в пустыню, оставить навсегда город, где люди в душных оградах
не пользуются воздухом; окончание письма отзывалось даже решительным отчаяньем и заключалось такими стихами...
Заговорил о превратностях судьбы; уподобил жизнь свою судну посреди морей, гонимому отовсюду ветрами;
упомянул о том, что должен был переменить много мест и должностей, что много потерпел за правду, что даже самая жизнь его была
не раз в опасности со стороны врагов, и много еще рассказал он такого, из чего Тентетников мог видеть, что гость его был скорее практический человек.
— Я тоже
не знаю, чем его благодарить, — продолжал Раскольников, вдруг нахмурясь и потупясь. — Отклонив вопрос денежный, — вы извините, что я об этом
упомянул (обратился он к Зосимову), я уж и
не знаю, чем это я заслужил от вас такое особенное внимание? Просто
не понимаю… и… и оно мне даже тяжело, потому что непонятно: я вам откровенно высказываю.
— Да ведь я же об ней и пришел говорить, как же
не упоминать-то?
Он тотчас же написал моей матери записку и уведомил ее, что я отдал все деньги
не Катерине Ивановне, а Софье Семеновне, и при этом в самых подлых выражениях
упомянул о… о характере Софьи Семеновны, то есть намекнул на характер отношений моих к Софье Семеновне.
Он перекрестился несколько раз. Соня схватила свой платок и накинула его на голову. Это был зеленый драдедамовый платок, вероятно тот самый, про который
упоминал тогда Мармеладов, «фамильный». У Раскольникова мелькнула об этом мысль, но он
не спросил. Действительно, он уже сам стал чувствовать, что ужасно рассеян и как-то безобразно встревожен. Он испугался этого. Его вдруг поразило и то, что Соня хочет уйти вместе с ним.
Надеюсь, что вы
не рассердитесь, если я
упомяну теперь, что тот же самый эффект начал сбываться и с Авдотьей Романовной.
— Дмитрий Алексеич сначала
упомянули политику, — оправдывался он, — а потом все сподряд читали и
не сказали, когда она кончится. Я знаю, что уж это литература пошла.
— Нет, нет, Боже сохрани! Все испортишь, кум: скажет, что принудили, пожалуй,
упомянет про побои, уголовное дело. Нет, это
не годится! А вот что можно; предварительно закусить с ним и выпить; он смородиновку-то любит. Как в голове зашумит, ты и мигни мне: я и войду с письмецом-то. Он и
не посмотрит сумму, подпишет, как тогда контракт, а после поди, как у маклера будет засвидетельствовано, допрашивайся! Совестно будет этакому барину сознаваться, что подписал в нетрезвом виде; законное дело!
Швейцар знал
не только Левина, но и все его связи и родство и тотчас же
упомянул о близких ему людях.
Но Левину неприятны были эти слова Дарьи Александровны. Она
не могла понять, как всё это было высоко и недоступно ей, и она
не должна была сметь
упоминать об этом. Левин простился с ними, но, чтобы
не оставаться одному, прицепился к своему брату.
Алексей Александрович хотел
упомянуть про счет, который принесли ему, но голос его задрожал, и он остановился. Про этот счет, на синей бумаге, за шляпку, ленты, он
не мог вспомнить без жалости к самому себе.
— Я ничего этого
не испытала по милости сестры; я
упомянула о своем состоянии только потому, что к слову пришлось.
—
Не думаю. Но, может быть, мне
не следовало
упоминать об этом. «А ты вперед
не хитри», — прибавил он про себя.
— Мы говорили с вами, кажется, о счастии. Я вам рассказывала о самой себе. Кстати вот, я
упомянула слово «счастие». Скажите, отчего, даже когда мы наслаждаемся, например, музыкой, хорошим вечером, разговором с симпатическими людьми, отчего все это кажется скорее намеком на какое-то безмерное, где-то существующее счастие, чем действительным счастием, то есть таким, которым мы сами обладаем? Отчего это? Иль вы, может быть, ничего подобного
не ощущаете?
Она, изволите видеть, вздумала окончательно развить, довоспитать такую, как она выражалась, богатую природу и, вероятно, уходила бы ее, наконец, совершенно, если бы, во-первых, недели через две
не разочаровалась «вполне» насчет приятельницы своего брата, а во-вторых, если бы
не влюбилась в молодого проезжего студента, с которым тотчас же вступила в деятельную и жаркую переписку; в посланиях своих она, как водится, благословляла его на святую и прекрасную жизнь, приносила «всю себя» в жертву, требовала одного имени сестры, вдавалась в описания природы,
упоминала о Гете, Шиллере, Беттине и немецкой философии — и довела наконец бедного юношу до мрачного отчаяния.
Один прокурор губернский позволяет себе улыбаться, когда при нем
упоминают об отличных и солидных качествах генерала Хвалынского, — да чего
не делает зависть!..
На разъездах, переправах и в других тому подобных местах люди Вячеслава Илларионыча
не шумят и
не кричат; напротив, раздвигая народ или вызывая карету, говорят приятным горловым баритоном: «Позвольте, позвольте, дайте генералу Хвалынскому пройти», или: «Генерала Хвалынского экипаж…» Экипаж, правда, у Хвалынского формы довольно старинной; на лакеях ливрея довольно потертая (о том, что она серая с красными выпушками, кажется, едва ли нужно
упомянуть); лошади тоже довольно пожили и послужили на своем веку, но на щегольство Вячеслав Илларионыч притязаний
не имеет и
не считает даже званию своему приличным пускать пыль в глаза.
— Спасибо, государь, спасибо, отец родной! — говорил Савельич усаживаясь. — Дай бог тебе сто лет здравствовать за то, что меня старика призрил и успокоил. Век за тебя буду бога молить, а о заячьем тулупе и
упоминать уж
не стану.
Началась обедня, домашние певчие пели на крылосе, Кирила Петрович сам подтягивал, молился,
не смотря ни направо, ни налево, и с гордым смирением поклонился в землю, когда дьякон громогласно
упомянул и о зиждителе храма сего.
На станции ** в доме смотрителя, о коем мы уже
упомянули, сидел в углу проезжий с видом смиренным и терпеливым, обличающим разночинца или иностранца, то есть человека,
не имеющего голоса на почтовом тракте. Бричка его стояла на дворе, ожидая подмазки. В ней лежал маленький чемодан, тощее доказательство
не весьма достаточного состояния. Проезжий
не спрашивал себе ни чаю, ни кофею, поглядывал в окно и посвистывал к великому неудовольствию смотрительши, сидевшей за перегородкою.
В путешествии своем, в главе «Ликейские острова», я вскользь
упомянул, что два дня, перед приходом нашим на Ликейский рейд, дул крепкий ветер, мешавший нам войти, — и больше ничего. Вот этот ветер чуть
не наделал нам большой беды.
Сегодня дождь, но теплый, почти летний, так что даже кот Васька
не уходил с юта, а только сел под гик. Мы видели, что две лодки, с значками и пиками, развозили по караульным лодкам приказания, после чего эти отходили и становились гораздо дальше. Адмирал
не приказал уже больше и
упоминать о лодках. Только если последние станут преследовать наши, велено брать их на буксир и таскать с собой.
Об этом писали так много раз, что я
не хотел ничего
упоминать, если б
не был таким близким свидетелем, почти участником зрелища.
Не стану возвращаться к их характеристике, а буду
упоминать о каждом кстати, когда придет очередь.
Американский замок, о котором я
упомянул, — это такой замок, который так запирается, что и сам хозяин подчас
не отопрет.
Упомяну кстати о пережитой мною в Англии морально страшной для меня минуте, которая,
не относясь к числу морских треволнений, касается, однако же, все того же путешествия, и она задала мне тревоги больше всякой качки.
Говоря об источниках,
упомяну, однако ж, об одном, чуть ли
не самом любопытном.
Я
не раз
упомянул о разрезывании брюха. Кажется, теперь этот обычай употребляется реже. После нашего прихода, когда правительство убедится, что и ему самому,
не только подданным, придется изменить многое у себя, конечно будут пороть брюхо еще реже. А вот пока что говорит об этом обычае мой ученый источник, из которого я привел некоторые места в начале этого письма...
Упомяну прежде о наших миссионерах. Здесь их, в Якутске, два: священники Хитров и Запольский. Знаете, что они делают? Десять лет живут они в Якутске и из них трех лет
не прожили на месте, при семействах. Они постоянно разъезжают по якутам, тунгусам и другим племенам: к одним, крещеным, ездят для треб, к другим для обращения.
Еще во времена Бородавкина летописец
упоминает о некотором Ионке Козыре, который, после продолжительных странствий по теплым морям и кисельным берегам, возвратился в родной город и привез с собой собственного сочинения книгу под названием:"Письма к другу о водворении на земле добродетели". Но так как биография этого Ионки составляет драгоценный материал для истории русского либерализма, то читатель, конечно,
не посетует, если она будет рассказана здесь с некоторыми подробностями.
Даже летописец
не без иронии
упоминает об этом обстоятельстве:"Много лет выводил он (Двоекуров) хитроумное сие здание, а о том
не догадался, что строит на песце".
Упомянул я тоже, что отец Паисий, твердо и незыблемо стоявший и читавший над гробом, хотя и
не мог слышать и видеть, что происходило вне кельи, но в сердце своем все главное безошибочно предугадал, ибо знал среду свою насквозь.
Но в своей горячей речи уважаемый мой противник (и противник еще прежде, чем я произнес мое первое слово), мой противник несколько раз воскликнул: „Нет, я никому
не дам защищать подсудимого, я
не уступлю его защиту защитнику, приехавшему из Петербурга, — я обвинитель, я и защитник!“ Вот что он несколько раз воскликнул и, однако же, забыл
упомянуть, что если страшный подсудимый целые двадцать три года столь благодарен был всего только за один фунт орехов, полученных от единственного человека, приласкавшего его ребенком в родительском доме, то, обратно,
не мог же ведь такой человек и
не помнить, все эти двадцать три года, как он бегал босой у отца „на заднем дворе, без сапожек, и в панталончиках на одной пуговке“, по выражению человеколюбивого доктора Герценштубе.
— Правда, вы
не мне рассказывали; но вы рассказывали в компании, где и я находился, четвертого года это дело было. Я потому и
упомянул, что рассказом сим смешливым вы потрясли мою веру, Петр Александрович. Вы
не знали о сем,
не ведали, а я воротился домой с потрясенною верой и с тех пор все более и более сотрясаюсь. Да, Петр Александрович, вы великого падения были причиной! Это уж
не Дидерот-с!
Но еще
не минуло и трех часов пополудни, как совершилось нечто, о чем
упомянул я еще в конце прошлой книги, нечто, до того никем у нас
не ожиданное и до того вразрез всеобщему упованию, что, повторяю, подробная и суетная повесть о сем происшествии даже до сих пор с чрезвычайною живостию вспоминается в нашем городе и по всей нашей окрестности.
— А пожалуй; вы в этом знаток. Только вот что, Федор Павлович, вы сами сейчас изволили
упомянуть, что мы дали слово вести себя прилично, помните. Говорю вам, удержитесь. А начнете шута из себя строить, так я
не намерен, чтобы меня с вами на одну доску здесь поставили… Видите, какой человек, — обратился он к монаху, — я вот с ним боюсь входить к порядочным людям.
— Кто вам
не велел говорить? Про кого вы
упоминаете?
Упомянул уже я прежде, что выходил он из своей деревянной келейки на пасеке редко, даже в церковь подолгу
не являлся, и что попущали ему это якобы юродивому,
не связывая его правилом, общим для всех.
Затихшее было жестокое чувство оскорбленной гордости поднялось в нем с новой силой, как только она
упомянула о больнице. «Он, человек света, за которого за счастье сочла бы выдти всякая девушка высшего круга, предложил себя мужем этой женщине, и она
не могла подождать и завела шашни с фельдшером», думал он, с ненавистью глядя на нее.
— Послушай, Вера, я хотел у тебя кое-что спросить, — начал он равнодушным голосом, — сегодня Леонтий
упомянул, что ты читала книги в моей библиотеке, а ты никогда ни слова мне о них
не говорила. Правда это?
Я очень довольна, что эти впечатления были тогда записаны мною: теперь я и забыла бы
упомянуть о многом, что поразило меня тогда, а нынче, только через две недели, уже кажется самым обыкновенным делом, которое иначе и
не должно быть.
Было бы слишком длинно и сухо говорить о других сторонах порядка мастерской так же подробно, как о разделе и употреблении прибыли; о многом придется вовсе
не говорить, чтобы
не наскучить, о другом лишь слегка
упомянуть; например, что мастерская завела свое агентство продажи готовых вещей, работанных во время,
не занятое заказами, — отдельного магазина она еще
не могла иметь, но вошла в сделку с одною из лавок Гостиного двора, завела маленькую лавочку в Толкучем рынке, — две из старух были приказчицами в лавочке.
Кирсанов и
не подумал спросить, хороша ли собою девушка, Лопухов и
не подумал
упомянуть об этом.
— Мне хочется сделать это; может быть, я и сделаю, когда-нибудь. Но прежде я должен узнать о ней больше. — Бьмонт остановился на минуту. — Я думал, лучше ли просить вас, или
не просить, кажется, лучше попросить; когда вам случится
упоминать мою фамилию в разговорах с ними,
не говорите, что я расспрашивал вас о ней или хочу когда-нибудь познакомиться с ними.
Я пропускаю множество подробностей, потому что
не описываю мастерскую, а только говорю о ней лишь в той степени, в какой это нужно для обрисовки деятельности Веры Павловны. Если я
упоминаю о некоторых частностях, то единственно затем, чтобы видно было, как поступала Вера Павловна, как она вела дело шаг за шагом, и терпеливо, и неутомимо, и как твердо выдерживала свое правило:
не распоряжаться ничем, а только советовать, объяснять, предлагать свое содействие, помогать исполнению решенного ее компаниею.
По денежным своим делам Лопухов принадлежал к тому очень малому меньшинству медицинских вольнослушающих, то есть
не живущих на казенном содержании, студентов, которое
не голодает и
не холодает. Как и чем живет огромное большинство их — это богу, конечно, известно, а людям непостижимо. Но наш рассказ
не хочет заниматься людьми, нуждающимися в съестном продовольствии; потому он
упомянет лишь в двух — трех словах о времени, когда Лопухов находился в таком неприличном состоянии.
Он сознавал в себе прежде всего духовидца, носителя «откровений» [В «Авроре» Беме
упоминает между прочим, что «так как я
не был в состоянии тотчас же охватить глубокие рождения Божий в их существе и постигнуть их в моем разуме, то прошло добрых 12 лет, пока было дано мне истинное разумение» (Я. Беме.